В последующие три месяца выраженных состояний тревоги и страха не наблюдалось. Держалась манерно, неестественно прямо, говорила монотонно, высоким голосом, употребляла уменьшительные слова и неологизмы. Так, больницу называла «простернак», санитарку «казницей» и так далее. Оставалась обособленной от окружающих, отрешённой от всего происходящего, молилась. Продолжала галлюцинировать, говорила, что слышала голоса дочери «по блокноту». Разговаривала с галлюцинаторными голосами. Иногда работала в часы трудовой терапии. Периодически залёживалась в постели, говорила при этом, что она прикована, что день и ночь

она работает, её тело идёт на кресты. Отказывалась пояснить слова: «Вы и так всё знаете». На четвёртый год пребывания в больнице стала несколько более доступной, говорила, что «лягушки сидят на голове, всю голову связали, жгут голову, ставят свечи». Добавляла: «В голове сидят ведьмы, вот и болит голова». На вопрос, как они туда попали, сказала: «Вошли через лоно или задний проход». Утверждала, что у неё нет сердца, лёгких, печени, «всё съел обезьян, который поселился у неё в животе, что зовут его Григорий Николаевич Гришин — это их бывший сосед». Спрашивала у дочери, узнала ли та её, ведь у неё «лицо изуродовано», «глаза кровью вставлены».

Говорила: «Сидит на голове обезьян, тянет мысль». Рассказывала, что три дня лежала умершей, «из головы вылезли обезьяны и садились на лбу». Поведала также, что «мышей мешками высыпают», они «залезли в дырку на голове, а потом их вызвали обратно». Временами отмечалось слегка приподнятое настроение. Во время свидания с дочерью спрашивала, поедет ли та в деревню одна или с Николаем Угодником? Считала, что дочь «беременна от Николая Угодника». «От святого человека можно», — сказала и улыбнулась при этом. Отрицала неприятные ощущения в голове. Через несколько дней возвратилась к своему обычному состоянию безразличия и отрешённости.

В последующее время состояние однообразное. Оставалась безучастной к окружающему. Залёживалась в постели, плохо ела, иногда совсем отказывалась от еды. При обращении к ней старалась уйти от разговора: отворачивалась, укрывалась с головой одеялом, закрывала глаза, просила не тревожить её. Всегда закрывала рот рукой. Заявляла, что больничная пища полна червей. По её словам, сама она червей не видела, но слышала, что все об этом говорили. Просила оставить её в покое; жаловалась, что она «вся битая, истерзанная, ей ломают кости бандиты», а днем её «исцеляют ангелы». О своих фантастических переживаниях спонтанно не рассказывала, но при расспросах выяснилось, что они сохраняются в течение трёх лет. Часто персонал и врачей признавала за бандитов, врагов, вредителей или обезьян. Считала мужа соседки Григория Николаевича Гришина своим главным врагом. Говорила, что он вселился в её тело и «поел сердце, лёгкие, печень, кишечник, мозг, а когда всё съел — улетел». Позднее слышала его разговоры за стеной, по телефону и «по блокноту». Поясняла, что «слух такой передаёт прямо в голову; говорят то сплетни, то хорошее, иногда бранятся нецензурно, а то шумят, поют; по телефону узнают её мысли». Полагала, что когда она засыпает, то тело превращается в кресты, а голова в свечи и цветочки, сама она исчезает, а затем Господь снова создаёт её. Отказывается объяснить детально, как это происходит: «Пойдите в первую палату да посмотрите сами». Называла себя

мученицей, праведницей, в связи с чем её тело «идёт на кресты золотые».

На свидании с дочерью ни о ком из родных не спрашивала. О брате сказала, что он уехал в Израиль. Не интересовалась реальными событиями, происшедшими в семье и во внешнем мире. Жаловалась дочери, что «бандиты топили её в болоте, гвоздями к стене прибивали». Заявляла, что врачу «отрезали голову, и та сидит в кабинете без головы». Обо всём этом якобы ей кто-то сказал.