Не проявляла никакой заботы по отношению к сестре, ни разу даже не навестила её, хотя знала, что та длительное время тяжело болела. Объясняет это тем, что так как она сама предпочитает переносить трудности одна, не требуя ни от кого помощи, то и другие не должны требовать ни от кого поддержки. Говорит, что у неё «нет заботливых чувств».

В конце прошлого года больная поехала отдыхать на юг и там вновь заболела (вторая вспышка через 19 лет после первой). Заболевание началось остро. Показалось, что за ней следят. Уехала с юга, вернулась домой возбуждённой, беспокойной, осунувшейся. Почему-то сказала сестре, что была в командировке в Варшаве. Ходила по улицам, озираясь; просила сестру проводить её на работу. Сказала, что одна из сотрудниц на её работе, наверное, шпионка, так как угостила её рыбой из Франции. Боялась выходить из дома. Однако с работой не только продолжала справляться, но и сумела в течение месяца выполнить объём работы за весь квартал. Стала суетливой, подвижной, многоречивой. Накануне стационирования куда-то исчезла. Сестра разыскивала её с помощью милиции. Через неделю сама вернулась домой в неузнаваемом виде — грязная, оборванная, голодная. Сообщила, что ездила в Киев, но не объяснила, с какой целью. У сестры легла спать, не раздеваясь; ночью всё время подбегала к двери, затем обессиленная уснула. Проспала три дня. Была стационирована в больницу.

В отделении подвижна, суетлива, многоречива. Глаза блестят, лицо гиперемировано. По мере продолжения беседы говорит всё громче и быстрее, выражая своё недовольство стационированием. Разговаривает раздражённым тоном, отказывается сообщать какие- либо сведения о себе. Заявляет, что если врач интересуется ею, то может всё узнать у родственников или в старой истории болезни. По её мнению, она здорова, как никогда, и если признаком болезни считать её говорливость, то «надо всех говорливых отправлять в психиатрические больницы». Приводит следующий аргумент: если сестра принимает за болезнь её нежелание работать в коллективе стяжателей, людей, думающих лишь о своём благополучии, а не о повышении квалификации, тогда сестра права. Говорит, что не собирается лечиться, так как боится потерять свою энергию, колоссальную трудоспособность и умственную силу, ведь тогда она не сможет читать по восемь газет и три журнала в день, а также посещать все интересующие её лекции. Отмечает, что интересует

её всегда многое: в частности, она хочет слушать лекции Опарина, Берга и других видных учёных; никто этого права у неё не может отнять. Удивлена, как врач может быть не в курсе, что недавно в университете читалась лекция о применении кибернетики в медицине. Утверждает, что не стесняется «ярлыка психиатрической больницы», что это обогатило её ещё во время первого пребывания, и теперь она вынесет массу впечатлений. Сожалеет, что врач в приёмном покое не разобрался в её состоянии и поместил в больницу. Заявляет, что когда она выпишется, то тот врач должен будет краснеть при встрече с ней. Считает, что «вообще врачам надо больше смотреть пьес, где показывается психиатрический быт».

Держится с чувством собственного достоинства и превосходства. Часто с пафосом произносит обличительные речи, подмечает недостатки в работе отделения. Иногда во время беседы настороженно оглядывается; как-то при этом спросила у врача, не кажется ли ему, что их беседу могут «зафиксировать и заснять, чтобы показать по телевизору». Пытается доказать, что в ряде учреждений «такие установки» используются, но тут же с поспешностью добавляет, что уверена, будто это у неё «бред и галлюцинации».