Сам обратился к психиатру и был помещён в больницу.

При поступлении держался спокойно, подолгу беседовал с тяжёлыми больными. Во время беседы много рассуждал, детально передавал «факты» несправедливости, которые «ещё имеют место в жизни», подозрительно относился ко всем расспросам врача. Первое время настроение было подавленным.

Через несколько дней настроение повысилось, чувствовал подъём. В последующие дни стал напряжённым; на вопросы врача отвечал грубо, односложно: типа «конечно, конечно». Заявлял, что разговаривать не желает. Временами становился возбуждённым, громко смеялся, пел, выкрикивал нецензурные слова, заявлял что «Та

бак» — это его кличка. Громко кричал, что у него «есть слово», и раз оно у него появляется в голове, то «насилия не должно быть».

Затем внезапно стал тревожным, подозрительным; настороженно заявил врачу, что его подозревают, за ним следят.

Настроение неустойчивое; с трудом может сосредоточиться; мысли путаются, происходят наплывы; кажется, что «здесь разыгрываются какие-то сцены», «всё делается со значением», что больные к нему как-то особенно относятся, делают знаки, переговариваются о нём.

С переводом в другое отделение утверждал, что врач — шпион, что среди больных также есть шпионы, агенты американской разведки. Заявлял, будто часть сотрудников вела наблюдение за этими агентами, сам же он должен тщательно скрывать свою профессию. По взглядам и жестам некоторых больных догадывался, что ему надо делать. Объяснял, что врача также принял за «агента капитализма», поэтому ничего не хотел ему говорить. Замечал это по особым знакам. Затем всё внезапно прошло. Однажды утром проснулся и понял, что «это» ему казалось, было проявлением болезни. В течение последующего месяца состояние оставалось однообразным. С критикой относился к перенесённому заболеванию. Был выписан. При выписке настроение ровное.

Работал, находился на поддерживающей терапии. Через две недели настроение ухудшилось, появилась тоска, на душе было тяжело, плохо спал, не мог работать. Согласился лечь в больницу.

При поступлении настроение подавленное, ощущал тяжесть в груди — «не продохнёшь». Жалуется на то, что в голове нет никаких мыслей. Иногда думает, что он неспособный, никчёмный, «хуже всех», не заслуживает хорошего отношения к себе. Бывает так тяжело, что не хочется жить.

В последующие дни настроение неустойчивое: когда на один-два дня оно повышается, считает себя гениальным, кажется, что может со всем справиться. Видит сны о контрразведке, себя — участником этих событий. Временами возникают навязчивые воспоминания о прошлом. Пытается с ними бороться. Настроение остаётся преимущественно пониженным; считает, что он отупел, «растерял свои способности». Говорит, что у него неопределённое состояние, он не чувствует себя хуже; временами появляется тоска, примерно в течение часа ощущает её как «одинокость», отдалённость от других людей; окружающее при этом физически отдаляется.

Себя чувствует как бы отгороженным ото всего, плохо понимает разговоры окружающих.

О перенесённом в прошлом болезненном состоянии говорит неохотно. Вспоминает, что считал себя тогда новым вождём, потом — Чернышевским. С удовольствием рассказывает о своих

мыслях, рассуждениях — «смысле жизненных истин». Сожалеет, что уничтожены письма к брату-«философу», в которых «было много интересного», упоминались какие-то новые философские проблемы. Отмечает, что в будущем собирается серьёзно изучать философию. Держится в стороне от других больных. Находится в санаторном отделении. Просит выписать его домой.