Совершала длинные обходы по узким переулкам. Покупала справочники по Москве, чтобы находить себе удобные маршруты; знала в Москве почти все проходные дворы.

Двадцати двух лет впервые лечилась в психиатрической больнице. Оттуда через месяц выписалась. Затем устроилась на фабрику

штамповщицей, работала удовлетворительно, но из-за страха перед площадями продолжала совершать большие объезды. Стала замкнутой, но дома была деятельной, помогала семье, стеснялась своих страхов.

В 31 год снова находилась в больнице. Через полтора месяца была выписана. Вскоре приступила к работе на прежнем месте.

После выписки по-прежнему испытывала страх и, хотя понимала нелепость происходящего, продолжала объезды. Иногда обращалась к терапевтам и невропатологам по поводу головных болей, утомляемости и страхов. Однажды консультирована в клинике, где её демонстрировали студентам как больную неврозом навязчивости.

В возрасте тридцати девяти лет страх усилился, участились головные боли, не могла переходить широкий двор завода, в связи с чем вновь была помещена в психиатрическую больницу. В выписке указывается, что больная всегда справлялась с работой, но основное, что её беспокоило, — это страх, возникавший при необходимости переходить площадь или широкую улицу. В последнее время больная стала часто посещать церковь, постоянно рассказывала о навязчивом страхе, стеснялась его. В отделении вела себя правильно, стремилась чем-нибудь заняться. В конце пребывания в больнице общее состояние её улучшилось, но страх остался.

В дальнейшем работала картонажницей на фабрике, в последние десять лет — надомницей при той же фабрике. Стала ещё более замкнутой, растеряла знакомых, по-прежнему избегала широких улиц.

Со слов сестры, лет шесть назад больная стала называть одну из соседок колдуньей, предупреждала, что та причинит их семье вред. Больная замкнулась, не доверяла соседке, постоянно боялась её «колдовства».

Затем начали замечать, что больная как будто с кем-то разговаривает, упоминает бога, Иоанна Крестителя, жалуется на невзгоды, становится на колени, просит избавить её от колдовства. Стала часто ходить в церковь. Рассказала сестре, что слышит голоса в бое часов. Выставляла часы из комнаты, но продолжала слышать голоса по радио и телевизору. Оставалась надомницей, помогала по хозяйству занятой на работе сестре. Вскоре стала раздражительной, тревожной, вслух ссорилась с голосами. Жаловалась, что ей вызывают неприятные ощущения в голове, теле, внутренних органах, её окружают, переворачивают её внутренности, отключают желудок, запирают заднепроходное отверстие. Плохо спала, бранила голоса, называла их хулиганами, чёрной магией и фашистами, иногда становилась на колени и умоляла оставить её в покое. Заявляла, что её подвергают пыткам. По поводу неприятных ощущений в теле, «вызываемых хулиганами», обращалась к врачам, очень воз

мущалась, когда у неё ничего не находили. В последний месяц сделалась совершенно невыносимой; громко цинично бранила своих преследователей, которые теперь уже «с помощью кибернетики и высшей техники» производили над ней свои «жестокие манипуляции»: вставляли в уши какие-то невидимые наушники и таким образом узнавали её мысли и передавали другим, воздействовали на её мозг током и уколами. Разговоры и воздействия происходили всюду: дома, в церкви, на улице. Больная с возмущением рассказала, что «голоса цинично её насиловали», «раздирали ей внутренности».