Собранные им случаи контузии живота нисколько не уменьшали ценности контрактуры, но, по его мнению, «деревянный» живот и мышечная защита далеко не одно и то же, они не должны быть соединены, слиты воедино, поставлены рядом, ибо мышечной защитой «может быть решительно все, что угодно, она может быть любой интенсивности, может быть следствием всяческих причин, между прочим, страха и симуляции».

Привожу следующие два случая из его наблюдений: в одном—отсутствие деревянного живота совпадало с разрывом конечной части тонких кишок (в которой жидкость, по мнению Ру, не обладает особенно разъедающими свойствами и прободения которых, по нашему мнению, часто прикрыты или оказываются в тазу); во втором случае контрактуру, казалось, можно было объяснить механическим раздражением, обусловленным инородными телами—обрывками одежды и соломинками.

Замечания Ру, соображения его по поводу доскообразных, втянутых животов не могут иметь значения для тех, кто допускает различные формы контрактуры, разные степени интенсивности, нюансы: то наблюдается легкая, локализованная defense, то более сильная, разлитая, то ригидность, стягивание, подлинная стена, защищающая живот, деревянная (Гинард), каменная (Канстат). Признак этот хотя и не является единообразным, неизменным, как утверждает Ру, и представляет разновидности, но сохраняет все свое значение, которое мало-помалу раскрыло несколько авторов. Чтобы еще раз показать надежность его, я укажу на случай Шумахера, где 4 часа спустя после прободения двенадцатиперстной

кишки, осложнившегося одной только ретроперитонеальной гематомой, уже появилась разлитая контрактура.

Мы не можем больше утверждать, подобно Шапю, что «клиника обанкротилась» и еще в меньшей степени, подобноЖалагье, «во многих случаях мы вынуждены из-за неуверенности дожидаться взрыва общих явлений».

Если признаки перитонита уже налицо, то о шансах на выздоровление почти не приходится говорить—так их мало.

Если боль разлита, постоянна, если дыхание все учащается, если появляется зеленая, неукротимая рвота, икота, вздутие живота, тахикардия, жар и перитонеальное лицо (заострившийся нос, трепещущие ноздри, черные круги под провалившимися глазами), то конец—цианоз, анурия, коллапс—близок.

Если хирург явится только в этот момент, он произведет уже не операцию, а вскрытие.

Подведем в нескольких словах итоги тому, что нам дало изучение симптомов.

Никогда нельзя точно предвидеть серьезность повреждения внутренних органов, основываясь на интенсивности травмы и особенно на рассказе о том, как произошел несчастный случай.

Ничтожная, казалось бы, травма может причинить тяжелое повреждение. Еще два примера: сиделка в больнице Отель Дье ушиблась о дверь—в результате повреждение внутреннего органа. Один американец толкнул своего приятеля локтем в живот: прободение и смерть.

Тягчайшие повреждения внутренних органов могут в продолжение нескольких часов не сказываться никаким тревожным симптомом. В особенности надо помнить, что по интенсивности шока нельзя судить ровно ни о чем. Два других примера. Больного Баруеля (Barwell) чем-то задело, но он продолжает работать; на четвертый день—перитонит, на седьмой—смерть. Нимье рассказывает, что кавалерист, которого лошадь лягнула копытом в живот, как ни в чем не бывало продолжает свою учебу, потом, подкрепившись вином, ложится спать; утром встает, пьет кофе, чистит свою лошадь, а назавтра умирает.